В широких шляпах, длинных пиджаках С тетрадями своих стихотворений Давным-давно рассыпались вы в прах Как ветки облетевшие сирени Вы в той стране, где нет готовых форм Где всё разъято, смешано, разбито Где вместо неба лишь — могильный холм И неподвижна лунная орбита Там на ином, невнятном языке Поёт синклит беззвучных насекомых Там с маленьким фонариком в руке Жук-человек приветствует знакомых Спокойно ль вам, товарищи мои? Легко ли вам? И всё ли вы забыли? Теперь вам братья — корни, муравьи Травинки, вздохи, столбики из пыли Теперь вам сёстры — цветики гвоздик Соски сирени, щепочки, цыплята И уж не в силах вспомнить ваш язык Там наверху оставленного брата Ему ещё не место в тех краях Где вы исчезли, лёгкие, как тени В широких шляпах, длинных пиджаках С тетрадями своих стихотворений Пацаны хотели писать стихи, прозу и пьесы Не особо заботясь о вопросах пользы или морали Рассуждать о вещах никому, кроме них, неинтересных За это их, естественно, расстреляли Выслали из столиц, сгноили по лагерям Разлучили с семьями, повыгоняли с работ А на каждом допросе каждый из пацанов повторял Что они не готовили государственный переворот Им вообще всё равно, какой государственный строй Лишь бы писать стихи, пьесы и прозу Литература необязательно должна быть такой Чтоб приносить государству пользу И они умирали от голода или побоев Молчали до конца жизни, зализывая раны Игнорировать государство нельзя, дело такое — Это очень склочная и обидчивая дама Вот он сгорбленный в клетке, к подбородку колени прижаты Врач говорит: "Ну-с, проверим еще раз. Год рожденья 905-ый? Всё верно, гражданин Ювачёв? Ну, что ж вы молчите?" Но он не движется, он заключён, в тела сыром граните Только глаза на лице исчезающем, будто два голубых пламени Врач уходит и оставляет его за двери металлической ставней А ветер с Невы в трубах гудит и бродит за стенами близко Вдруг, шорох, в двери щель — влетает с баландою миска Ювачёв сползает с койки, куда когда-то ложился Дандан Со стены, шевелясь беспокойно, смотрит усач таракан Тараканище — он добровольный узник, и в глазах его насекомых Человек по бетону ползёт за едой, грязный, худой и сломанный Все поэты с рождения прокляты временем, местом, судьбой И вот Ювачёв в камере мокрой встречает блокадный 42-ой Новогодняя ночь, синяя, над "Крестами" зажглась искрами И железная миска упала из рук и зазвучала выстрелом! Ранним утром, 20-го июля, в 37-ом На мостовую солнца лучи падали иглами дартса В компании двух людей покинул Большой дом Николай Олейников и встретил Антона Шварца "Куда так рано, Коля? Вообще, как дела?" Потом увидел тех двоих и сразу всё понял Ранним утром Шпалерная мирно спала Олейников улыбнулся: "Жизнь прекрасна, Тоня!" Руки за спину, он залез в фургон Солнце жарило, но холодно было, как в склепе Николай Олейников покинул Большой дом А в фургон залезал — Макар Свирепый (Спокойно ль вам, товарищи мои?) (Легко ли вам? И всё ли вы забыли?) (Теперь вам братья — корни, муравьи) (Травинки) (Вздохи) (Столбики из пыли) (Цветики гвоздик) (Соски сирени) (Щепочки) (Цыплята)